Приезд старый друзей
Трусевич попятился:
— Ну, вы говорите так уверенно и обстоятельно, что придется навести справки, а на память, ей-богу, не помню ничего подобного. Справлюсь, справлюсь, но ничего не обещаю.
Лопатин, смекнув, о чем, собственно, намерен справляться почтеннейший Максимилиан Иванович, подался к его подчиненным:
— Надеюсь, вы не дадите худых справок?
Канцелярский господин промямлил невнятное. Лопатин усмехнулся. Он словно бы расслышал укоризну полицейского вымогателя: «Вот была пасха, мог бы, кажется, купить серебряный портсигар, вложить в него пару четвертных и поднести».
Наконец хождения по кабинетам завершились. Лопатин сложил пожитки. Багаж не оттягивал рук. Материальная обеспеченность «не выше студенческой». Прожиточный — Лопатин шутил: «дожиточный» — уровень поддерживался процентами с небольшого капитала (покойный родитель положил в банк, когда сын находился в крепости), редкими гонорарами (в частности, за перевод и публикацию писем Маркса и Энгельса к Н. Ф. Даниельсо-ну1), сорокарублевой пенсией Литературного фонда да редкими пособиями IIIлиссельбургского комитета — тесного кружка интеллигентов, старавшегося поддержать бывших политических заключенных.
Слежка была повседневной. Обыски частыми. Лопатин бранился: «Все нервы измызгали». И с неизменным юмором добавлял: я-де нахожусь в положении гимназиста, которому и по малой нужде нельзя отлучиться из класса, не подняв руки и не спросясь учителя, а учитель, черт дери, отвечает: «Можешь потерпеть до конца урока».
Роль школяра до смерти надоела Герману Александровичу. Не потому лишь, что «нервы измызгали», а потому, главное, что Лопатин оставался Лопатиным: по его собственным словам, он никогда не мог «сидеть на цепи, как собака».
Да, к нему на Тамбовскую приезжали и старые товарищи, и «племя молодое, незнакомое». Да, он тайком наведывался в Петербург. (И в Вильне, и в столице — это заметьте! — Лопатин встречался с Бурцевым отнюдь не только по делам журнала «Былое»: Бурцеву в его разысканиях необходим был советчик-консультант, богатый опытами жизни.) Да, Лопатина не забывали, он был нужен многим, очень многим, мы без труда уснастили бы наш очерк бессчетными примерами. Однако, просидев «на цепи» года два, Герман Александрович наметил себе программу-минимум и программу-максимум.
Первое: пусть разрешат пребывание в столице. Второе: пусть разрешат выезд за границу. Минимум он предпочитал максимуму: «Меня совсем не тянет на чужбину, и жизнь там при моих скромных средствах будет нелегка. Но если мне не удастся перепроситься в Питер (что, конечно, было бы самое лучшее), то я все же предпочту жизнь за границей скучному и раздражающему пребыванию здесь». Лопатин выразился деликатно, чтобы и комары-перлюстраторы носу не подточили: скучно, мол, и только.
Он стал ходить на Фонтанку в департамент полиции. Хоть и противно, а ничего не поделаешь. Ему отвечали: «Чего вы волнуетесь? Дело идет своим рутинным порядком». Рутинный порядок заключался в проволочках. И не отказывали, и не разрешали.
Но вот дозволили лечиться в Петербурге, у Бехтерева. К знаменитому профессору наведался Лопатин однажды, и больше ни ногой. Зачем? Программа-минимум выполнена. Однако срок лечения истек, полиция потребовала убраться в Вильну.